«Это были два месяца рёва», — Елена Василевич о «Дядюшкином сне»

За плечами старый Новый год, а на горизонте – постановка Василия Сенина «Дядюшкин сон», наполненная уже иными оттенками, интонациями и смыслами. О том, что нового ждет зрителя и как менялся спектакль, поговорили с актрисой театра имени Луначарского Еленой Василевич, которая исполняет в нём одну из главных ролей.

 — В прошлом году в спектакле «Дядюшкин сон», в котором Вы играете роль Зины, произошли изменения — роль Князя теперь исполняет Евгений Овсянников. Сильно ли это повлияло на постановку?

— Василий Сенин сделал такой крепкий спектакль, что я бы не стала говорить о каких-то ощутимых переменах. Женя уже играл Мозглякова. Он очень быстро вводится в роль — профессиональный, талантливый человек. Абсолютно уверена в нем как в партнере. Я уже отталкивалась от него, и моя роль приобрела другие краски. Спектакль очень длинный — 3 акта. Это удобно далеко не всем зрителям, особенно тем, кто живёт на Северной стороне. И режиссер сказал: где можно — подсократите текст, оставьте важное, остальное убирайте. Женя проделал эту работу по-своему. Появились новые фразы, свежие интонации, иной смысл. Это просто другой спектакль. Вообще в «Дядюшкин сон», в эту часть жизни, было вложено очень много слез, переживаний, но и определенного позитива, и даже какой-то доброты в конце.

 — Расскажите, как шла Ваша работа над ролью Зины?

— Вообще, я характерная актриса и каждый создаваемый образ пытаюсь наполнить чем-то особенным. Мы привыкли идеализировать героинь. Помните, как нам в школе преподавали «Грозу» Островского? «Катерина — луч света в темном царстве!» Да какой она луч?! Я возмущалась, а мне учитель по литературе говорил: «Лена, я понимаю твои мысли, но по школьной программе не так!» Аналогично и тут — мол, Зиночка должна быть чем-то таким светлым. Но я думаю — нет. Прочитав повесть, я осмыслила ее концовку.

В финале Зина становится, по сути, дубликатом мамы. Я тогда успокоилась – мы будем делать не совсем идеальную героиню. Василий Сенин был точно такого же мнения. И он меня сразу предупредил: «Лена, вы все время на сцене. Вы все равно присутствуете». Зина хоть и не говорит много, но присутствует везде. И я думала, что же такого здесь сделать… Наблюдать, слушать, что происходит, воспринимать. Было тяжело, конечно.

— В какой атмосфере у вас проходили репетиции?

— Вы знаете, на премьеру мы вышли с Москалевой (Нателла Абелева-Таганова) безголосые. Потому что мы работали над спектаклем около 2-х месяцев, и на репетициях режиссер не давал нам ни секундочки расслабиться. То есть у него нельзя было прийти на репетицию и сыграть, например, вполноги. Нужно было выкладываться по максимуму, доставать из себя всё без остатка. Это были два месяца какого-то рёва, накручивания себя. У меня было так, что после репетиции я выходила словно без пульса.

Помню, как сейчас: возвращалась домой, зашла на рынок еду купить, а передо мной длинная очередь со всеми этими: «Я здесь стоял!», «Взвесьте меня, я тороплюсь!..», – а у меня было такое состояние, что продавщица даже заметила: «Боже мой, какое спокойствие!». Я подумала: «Не дай бог кому-то такое спокойствие, потому что вот оно — это состояние мертвого человека». Оно как-то само вышло, и я поняла, что от меня нужно на этом спектакле.

 — А какие сцены Вам особо запомнились?

— У нас один спектакль никогда не похож на другой. В «Дядюшкином сне» есть большая сцена —  диалог с матерью. Изначально Сенин поставил её так, что мать доводит Зину до того, что та начинает её душить. Со временем это убрали, смягчили. Но периодически, если мы с Нателлой Абелевой выходим на такую эмоцию, мы это делаем. И мы решили, что не будем договариваться — вот друг от друга и пойдем. Признаюсь честно, каждый раз внутри бывает страшно.  

Было интересно и с финалом. Когда мы пришли к третьему акту, Сенин сразу сказал, что Зинаида – это мама. Её всё так достало, что она приходит к тому, что с «волками жить – по волчьи выть». Я там стою минут тридцать не шевелясь, накапливаю, думаю, как выйти из этой позорной ситуации, и потом Зина как бы становится своей мамой, разрывает всё, выкладывает правду, с размаху бьет ею. Но финал тоже немного смягчили.

— Почему?

— Изначально Зина была вся на нервах, чтобы у людей оставался вопрос: покончит она с собой или нет? В принципе, Сенин и хотел показать такой нерв больных людей, когда внутри что-то крутится, и это даже на лице отражается – какой-то перекос. Он всем говорил, что нужно добиваться именно этого, что каждый из персонажей – это такой вот дурдом немножко, люди с отклоненной сутью.

— Как прошла премьера?

— Мы вышли с Нателлой на премьеру абсолютно безголосые. А что такое артист без голоса? Сразу становишься таким беспомощным и все время хочется приложить больше усилий, подать больше всего, чтобы тебя услышали — достучаться, докричаться. Это тоже, мне кажется, абсолютно неправильно, меня этому, кстати, тот спектакль научил. Сенин говорил: «Девочки, вы пожалеете потом, что у вас появится голос».  И он был прав.

А через неделю после премьеры голос вернулся, потому что мы успокоились, перестали нервничать. И дело было даже не в том, что мы сорвали голос, а просто это всё держалось на одном нерве, мы себя постоянно будоражили. Вот потому актёру и нужно обладать внутренней гибкостью, чтобы не потерять голос. Мы должны уметь вовремя включиться и вовремя выключаться. И главное – оставлять всё это в театре, а «внетеатральные» темы – на улице.

— А можно подробней о гибкости, что Вы имеете в виду?

— Мне кажется, свою психику нужно тренировать, как мышцы, чтобы свободно переключаться на смех, на радость, на горе, без особого напряжения. Ведь если актер каждый раз себя накручивает, так немудрено и перегореть. Нужно научиться контролировать свои чувства и эмоции, и притом быть искренним. Ты можешь сам не плакать, но должен быть настолько честен с собой, настолько уверен в том, что говоришь, чтобы зрители не могли сдержать слёз.

У меня было один раз такое — я не могла себя настроить на спектакль. И я понимаю, что сижу на пне, а меня отвлекает всё: кто-то кашляет, у кого-то телефон звонит, по мизансцене что-то не то. Как в этом всём найти себя? И я понимаю, что не надо искать, не надо воспроизводить то, что получилось вчера. Нужно делать только то, что сейчас диктует обстановка. Тебя всё раздражает, а ты всё равно работай в предлагаемых обстоятельствах. Есть конкретная задача, а как ты ее исполнишь — это уже твоё дело, вариантов множество.

Вот, к примеру, принесли плохую весть — ее же по-разному можно воспринять. Можно разреветься, начать крушить всё вокруг, рассмеяться от неверия, от непонимания. То есть восприятие может быть разным, и это будет всё равно та задача, которая задана материалом и режиссером. Если ты себя не будешь обманывать, то зрители будут видеть, что это правда, и эту правду будут принимать и воспринимать. Иначе нельзя. Это и есть та степень искренности, при которой не рвешь себе жилы.

 — Кстати, про сложности. У вас в спектакле есть сцена, где вы стоите на пуантах. Это трудно?

— Знаете, однажды мне ради роли пришлось встать на пуанты. Было сложно, но мне помогли. И, хоть тот спектакль уже не идет, с тех пор навык я поддерживаю. И вот в той сцене, о которой вы говорите, Зина поет. И мы решили это сделать красиво. Там, кстати, есть опасность: и высота, и узко, и ничего не видно, и, если я встала, то должна именно стоять – ни шагу вправо или влево. Тут сами пуанты создают образ такой фарфоровой статуэтки, придают ощущение легкости, но в то же время чувствуешь боль и находишься в состоянии подневольности.

Если посмотреть на пальцы балерин — это же страшно! Я так преклоняюсь перед ними и вообще перед спортсменами. Понимаю, какие это люди, с какой самоотдачей и работоспособностью. И сцена уже работает, как увеличительное стекло: видно, когда актер халтурит даже в массовке. А настоящий артист должен работать над собой в любом возрасте. Я преклоняюсь перед Людмилой Борисовной Кара-Гяур. Имея такие сложные моноспектакли, она же буквально живет со сценарием, который всё время у нее в голове. Она может заниматься своими делами, но при это все равно работает.

— Если вернуться к образу Зины, у вас с героиней есть что-то общее?

— Нет, Зиночка — это вообще не я. Она пассивный, бесхарактерный человек. Я же считаю, что нужно действовать. Понимаю, бывают обстоятельства, разные ситуации. Но, на мой взгляд, у Зины слабая позиция. Она плачет, страдает: «Я такая хорошая, не могу жить в этом кошмаре», – но ничего при этом не делает. Я считаю, сильная позиция — это плакать, кричать, переживать всё это, но вставать на ноги и идти дальше. Плохо тебе здесь, в Мордасове — уходи, не живи с мамой, езжай к отцу в деревню, или к Васечке своему. Но ей же здесь тепло, уютно. Просто она такая же, как и мать, мне кажется. В этом всё и дело.

—  «Дядюшкин сон» Достоевского Василий Сенин обозначил как комедию. Как вы считаете, почему?

— Поначалу я тоже думала: где тут комедия? Я же не играю комедию, никто из нас её не играет. Но потом начала понимать: это же смешно, это же абсурд – до чего мы, люди, себя доводим. Если это все не усугублять, то это смешно. Если встать над ситуацией, не погружаться в нее, а быть немножко сверху. Я вижу в этом комедию. Комедию жизни.

Беседовала Александра Кудрявцева
Фото Ольги Базуриной, Татьяны Миронюк